С моих слов записано верно...

Глава3. Над пропастью в пивной

Tue, 25 Jul 2006 00:14:36 GMT

История о том, как школьные подруги преображают человека, не пренебрегающего пивом и о том, как великим русским классиком пытались оправдать скотские страсти.

Информационная бомба, брошенная умелой рукой провокатора, разорвалась в самом центре тихого семейного очага. Взрывной волной снесло остатки семейного благополучия, а с лица Джона Петровича и очки, которые он стал носить последнюю неделю ввиду намерения стать серьезным писателем. Осколками разбередило душу всем членам семьи, а горький дым преждевременных потерь еще долго стелился над некогда благоухавшей нивой семейной жизни. Салфеткину было особенно горько оттого, что он единственный знал, насколько он невиновен.

А дело было так. В пятницу вечером друзья сказали ему:

- Джон Петрович, а что если мы выпьем пива, а? С рыбками, душевно, в тесном кругу?

Не предчувствуя еще нависшей над ним опасности, Петрович простодушно согласился. В одной из многочисленных маленьких пивных под открытым небом, друзья тесной, и с каждой кружкой, все более теплеющей компанией встретили первые звезды. Веселье лилось рекой, только успевай сдувать пену да разгрызать рыбкам хребет.

А потом появилась она. Джон не встречал ее с выпускного вечера, оставшегося в прошлом столетии. Даша Синцова, которой он носил портфель и которую угощал сухими коржиками из школьной столовой, шла неуверенной походкой между столиков и несла в руках несколько довольно потасканных букетов садовых цветов. Улыбка (она казалась ей обворожительной) блуждала на помятом лице, когда она предлагала посетителям пивной «купить даме букетик». Джон Петрович был уже на той стадии дружеского общения, когда не замечаешь явных недостатков окружающих и степени падения сомнительных дам. Он был поражен этой встречей и неожиданно для всех, пригласил Дашу по имени и купил за несколько бумажек все её букеты, хотя за их столиком и не было ни одной дамы. Именно в этот момент, как могли бы подтвердить свидетели, моральный облик Джона Петровича дал течь и вся его добродетель угрожающе закачалась над глубокой пропастью.

А потом они вспоминали школьные годы, он многократно угощал её пивом, а иногда вскрикнув «Эх, Дашка!», утыкался лбом ей в плечо. Друзья разошлись, количество посетителей пошло на убыль и прикупив еще пива в пластиковую бутыль от минералки, школьные друзья пошли в близлежащий скверик. Джон Петрович уже заботливо обнимал слабо стоявшую на ногах Дашу и, помогая перейти дорогу, не заметил одинокой фигуры у себя за спиной. На скамейке, в этом сквере – храме всех вольных и бездомных, были извлечены на свет божий все самые давние и тайные чувства, задеты самые запыленные струны души. И в тот час, когда согласно поверью, на Лысой горе начинается самое веселье, Джон Петрович в слабых отблесках фонарей и одинокой луны, целовал руки своей школьной возлюбленной. От рук густо пахло рыбой, пивом и еще чем-то - он не мог разобрать чем, и при свете дня эти руки вызвали бы у будущего писателя определенные опасения. Но, презрев такие мысли, недостойные настоящего джентльмена и старого товарища, Джон продолжал лобзать немытые пальцы, с трудом выговаривая «Эх, Дашечка, как же это я…»

Польщенная таким искренним вниманием, несостоявшаяся возлюбленная только кивала головой и теребила соратнику Достоевского отраставшую бороду. И далеко за полночь, имея довольно преступные намерения к школьной подруге, Джон Петрович, устав от веселья и пережитых волнений встречи, неожиданно уснул, уткнувшись посиневшим носом в теплые колени продавщицы ворованных букетов. Меж тем сон сразили и её, когда от закрывшейся ночной пивной напротив отделилась тень и осторожно приблизилась к скамье, где почивали друзья детства. Что-то выяснив для себя, она торопливо скрылась в ночи.

Это была соседка Салфеткина, подруга его жены Нюры, работавшая уборщицей и посудомойкой в пивной. С первыми петухами, она постучалась к супруге литератора, которая ночь провела как матрос на вахте – иногда дремала, но вскакивала на каждый шорох на лестничной площадке. Вся неприглядная тайна ночного адюльтера была вскрыта подругой Валентиной в считанные минуты и, просыпавшийся в это время от крика птиц Джон еще не подозревал о нагрянувшей беде. Скажем, однако, к чести его, что он на мгновение протрезвел, когда увидел, с кем ему довелось провести ночь и, стараясь не разбудить Дашу Синцову, он спешно ретировался с поля, на котором по счастливой случайности не снискал славы и победы.

По пути домой, нетвердо ступая затекшими ногами и расчесывая пальцами голову и бороду, Джон напряженно думал о житейских перипетиях и неожиданных подвохах судьбы. Еще он пытался думать о том, что скажет Нюре, но мозг упорно не хотел обрабатывать все эти мысли одновременно и опять возвращал его к событиям минувшей ночи, напоминая о постыдных намерениях Джона Петровича и его неожиданной страсти к школьной подруге.

Так Салфеткин узнал, что добро и зло в душе писателя соседствуют в непосредственной близости. А иногда они настолько перепутаны, что одно легко может сойти за другое; добродетель может оказаться омутом страстей, а школьная дружба может укрывать склонность к супружеской неверности. С такими философскими мыслями Джон приближался к дому и невнятно бурчал себе под нос пересохшими губами:

- В конце концов, у литератора могут быть романы на стороне и даже любовницы. Возьмём хотя бы Тургенева, а? Или этого, как его, забыл... Ну, ладно, нам и Тургенева с головой хватает... Но все же верность я сохранил, что ни говори, Нюрка. Да... я еще не совсем...

Глава 2. Непременный атрибут писателя

Wed, 19 Jul 2006 00:29:11 GMT

История с душистым мылом, внезапным прозрением и прыжками с моста, в которой присутствует также автор гениального произведения с прозаичным названием «Идиот»

Солнце уже со всей серьёзностью раскаляло битум на крышах видавших виды пятиэтажек, когда воспрянувший ото сна Джон Салфеткин натягивал потерявшие цвет тренировочные брюки. Он неловко прыгал на одной ноге, запутавшись другой в изделии легкой промышленности, которое фактически было реликвией, поскольку государство, в котором упомянутые «треники» были произведены, давно перестало существовать. В конце концов, с прищуром глянув за окно, на обещавшее жаркий день небо и ткнув кнопку телевизора, Джон направился в ванную. За окном истошно лаяла бездомная собака и парковщик автотранспорта командовал парадом на тротуаре.

Треснувшее зеркало, вклеенное заподлицо с керамической плиткой на стене ванной комнаты, отразило слегка опухшее от сна лицо человека, прощавшегося с молодостью. Наш герой, будем откровенными, любил разглядывать свое отражение и все по одной причине – он пытался отыскать следы аристократов, которые по его убеждению, несомненно, были в его роду. Иначе откуда этот высокий лоб, глубокие залысины, обнаружившие себя еще на четвертом курсе института, и красивый нос с характерной горбинкой? Кстати сказать, горбинку он заработал сам и чисто случайно, но Джон не любил вспоминать ту историю, значит, и мы не станем. Такое лицо, без всякого сомнения, должно было принадлежать потомку благородных людей, человеку близкому к искусству и обуреваемому честолюбивыми замыслами из прошлой главы.

Умывшись душистым мылом, Джон Петрович на мгновение застыл в глубоких раздумьях, потирая рукой щетину на лице. Внезапная мысль осенила начинающего литератора – ведь как он раньше об этом не подумал? Он наклонился ближе к зеркалу, затем повернулся в профиль и по лошадиному скосив глаз, посмотрел на отражение. Сомнений не оставалось – это то, что ему нужно, борода. Борода! Густая, шелковистая, ухоженная борода. Джон вспомнил один из двух портретов Достоевского, которые печатались в книжках отечественных издательств. На одном великий писатель был юным и не производил никакого впечатления, на втором же был изображен человек серьезный, глубокомысленный, с лысиной и бородой. На сердце у Петровича потеплело, он нашел очередной способ приблизиться к олимпу классиков.

- Никуда они не денутся, - пробормотал он, откладывая в сторону приготовленный бритвенный станок. – Подвинутся, при всём моём почтении. Э-эх, написать бы, что-нибудь эдакое, да пока рано писать, надо войти в образ.

Причесав мокрые волосы, гроза союза писателей продолжал стоять перед зеркалом, хотя дочка уже дважды стучала в дверь с просьбой «побыстрее». Удивительное дело, как борода, да еще и не выросшая, может изменить человека! Джон Петрович даже стал испытывать к себе непонятного рода уважение, как к человеку, решившемуся на отважный поступок. И хотя он помнил, что представители старой английской школы в литературе (к которым он был склонен себя относить) преимущественно были с гладкими мясистыми лицами, всё же реалии заставляли смотреть на некоторые вещи шире. Салфеткин понимал – чтобы быть в гармонии с менталитетом сограждан, писатель обязан быть с бородой. И, будто приготовившись прыгнуть с моста, решительно открыл защелку на двери.

- Ну-у-у, изволили проснуться наконец-то, родитель? – приветливо спросила жена на кухне. – А чего ж ты небритый, а? Лезвия закончились?

- Фёдор Михайлович… - пробурчал себе под нос Джон, благоухая ландышами и усаживаясь за стол, - Фёдор Михайлович, дорогой вы мой, подвиньтесь, будьте любезны.

- Ты, Ваня, никак спал плохо, жарко у нас – недоумённо сказала супруга. – Кто это Фёдор Михайлович, кто-то с работы? И вообще, - тут тон её приобрел деловитую окраску, характерную для всех домохозяек, - когда у тебя зарплата? Вон ребенку деньги нужно в школу сдать на ремонт.

Дальше шёл длинный перечень пунктов и подпунктов, которые должны были окончательно погубить Джона как инвестора. Но он как будто ничего не слышал, тщательно пережёвывая завтрак и уперевшись глазами в закопченную сковородку на плите. Сегодня он был выше всех этих земных вещей, выше меркантильных мотивов жены и мелких бытовых проблем. Он чувствовал подъём, и не только душевный – он уже начал возноситься над миром обывателей к седым вершинам, на которых сидели гении.

И пока супруга продолжала бубнить за спиной о проблемах семейного бюджета, Джон Салфеткин закурил, стоя у окна, аристократично жмурился в лицо солнцу и слушал как растёт борода.

Глава 1. Что в имени тебе моём?

Mon, 17 Jul 2006 01:25:29 GMT

История об избрании псевдонима восходящим светилом мировой литературы, в которой присутствуют сигареты, салфетки, авторучка и творческие планы на будущее

Муки творчества неизбежно постигают всякую личность, озаботившуюся желанием прославиться на литературной ниве. С первых же минут после того, как принято решение составить конкуренцию столпам мировой литературы, человек начинает думать о том, как его имя будут произносить критики и читатели, как его будут печатать в прессе и школьных учебниках. А имя, как правило, требует изменения.

Не то чтобы наш герой стеснялся своего истинного имени, нет, Боже упаси. Исключительно из врождённой скромности, чтобы не смущать быстрыми успехами близких людей и не раздражать прежде времени завистников.

Герою нашего рассказа старая привычка делать пометки на любом подручном материале всё таки сослужила добрую службу. Вспомнив, на чём он больше всего писал в своей жизни - а это были салфетки и сигаретные пачки, он долго не размышлял. По понятным соображениям сигареты были забракованы, не называться же в самом деле Пачкиным! Итого в остатке - Салфеткин. Герой даже улыбнулся - звучит то как, интеллигентно! Не Толстой, конечно, и не Голсуорси, но всё же внушительно.

Конечно, ему хотелось выбирать подольше, чтобы муки творчества отразились на лице и оставили на его высоком лбу несколько морщин. Чтобы домашние ходили на цыпочках и шикали друг на друга, таинственно кивая на дверь в туалет, за которой будущий классик нашёл уединение. Ему хотелось самому ощутить момент зарождения новой звезды во владениях девяти муз. Но момент был настолько прозаичным, что даже смутил автора - не слишком ли он легкомысленно относится к будущим классикам?

Помучившись для виду ещё целых 15 минут, он покинул свой приют и перешёл к официальной части. Взяв перьевую авторучку и усевшись за кухонным столом, будущий соблазн для критиков написал на чистом листе бумаги: "Джон П. Салфеткин". Подумал и жирно зачеркнул букву "П". Со школьной скамьи, как только ему пришлось пережить первые уроки английского языка, автор уловил тонкое соответствие между исконно русскими и исконно английскими именами, и с тех пор просил называть себя исключительно Джон. Из уважения, хотя поначалу и не без ехидства, друзья так и звали его - Джон Петрович, наш Джон Петрович и добавляли фамилию, которую сейчас скрывает псевдоним. Но поскольку у того же тёзки Голсуорси Петрович никогда не видел упоминания об отчестве, буква "П" была зачёркнута. Всё таки надо быть как все классики.

Насладившись красотой написанного имени, Джон Салфеткин почистил зубы и лёг в прохладную постель. За окном уже была поздняя ночь и он подумал сколько ещё таких ночей, полных творения, предстоит ему провести над чистыми листами бумаги. Мягкая подушка навевала ему умиротворение от проделанной работы и предвещала большой портрет в музее литературы. Ветер, проникая через открытое окно, шелестел в шторах об огромных тиражах книг и толпах поклонников, желающих получить автограф. А настенные часы тикали о самом важном - "первый шаг, первый шаг, сделан, сделан, сделан, сделан".

Уже почти отдавшись Морфею, Джон Салфеткин подумал: "А все таки непросто быть классиком... Надо будет компьютер купить, не люблю я этих авторучек. Да и в интернете, говорят, много всякого можно найти, глядишь и творить легче будет..."